«Перелистав прошедшего тетрадь...»

Зульфия, народный поэт Узбекистана, вошла в литературу с лирикой, где личный опыт соединен с темой родной земли и человеческого труда. В русском переводе это особенно заметно в книге «Строки памяти», изданной в Москве в 1978 году. Слово «строки» подчеркивает материальность поэтического свидетельства, память ищет опору в слове. Отсюда мотив тетради и письма, а позднее и мотив пустой страницы, где молчание становится событием. Ранний тематический узел связан с дорогой и Родиной.

Мотив времени у Зульфии часто оформлен как музыкальная метафора, где поэт обязан слышать землю. В одном из фрагментов звучит мысль о натянутой струне и о музыканте, который должен слушать «боль и страсть земли». Эта деталь важна, потому что связывает эстетическое с этическим. Слово обязано сохранять строй, иначе «музыка» превращается в пыльный шум и перестает быть человеческой.

Тема свободы раскрыта без декларативного нажима, через образ причастности, когда личное мыслится как часть большего целого: «Свобода — солнце, я — его частица» и в строках «Свобода — пламя, я — лишь часть огня». Мы видим, что индивидуальное чувство не отменяется, но включается в общую энергию. Рядом появляется мотив многодетного дома, и он объясняет, откуда берется способность узнавать близость в незнакомом, почему «люди мира» оказываются родными. Семейная память расширяется до социальной, при этом не теряя тепла.

Лирическая память книги включает и опыт личной утраты. В стихотворении «Без тебя» героиня вспоминает день прощания и говорит о необходимости стоять «словно щит, не пряча лица ни от радостей, ни от страданий». Трагедия показана не только как исповедь, но и как социальная роль, ведь жизнь продолжается среди людей, со свадьбами и похоронами, а затем возвращает человека в одиночество. В другом эмоциональном узле звучит вопрос «Почему при жизни ты не ушел к другой». Эта резкость важна. Поэтесса не стремится к безупречному облику, она оставляет в речи ревность и боль. Память не украшает прошлое, она сохраняет его сложность.

Дальше сборник переводит личную драму в философское самонаблюдение. В стихотворении «Я о жизни прошедшей…» героиня удерживает мысль о полноте прожитого и о том, что искусство становится способом не забыть боль, а пережить ее без внутреннего распада, и строка «Смягчить ее мне помогло искусство» закрепляет эту опору на творческое усилие. Здесь не происходит отмены утраты, скорее появляется иной тип устойчивости, когда опыт принимается как часть судьбы, которую невозможно вычеркнуть, но можно превратить в смысл и благодарность жизни.

Тема ответственности слова в книге оформлена как страх несказанного. В «Невысказанные…» героиня боится унести слова с собой, потому что, если слово людям не досталось, «как ты отыщешь новые пути?» Сразу чувствуется давление долга, который испытывает поэт. Следом возникает мысль о времени, которое не принадлежит человеку полностью. Строчки «Тебе дано все щедро, кроме века» и «годы говорят тебе: спеши» задают интонацию спешки, но не суетной, а ответственной. Поэт должен успеть отдать слово, иначе слово превращается в личный груз.

Эта линия достигает особой выразительности в «Распутье», где пустая страница становится знаком биографического разлома и творческого испытания: «Распутье. Гибель счастья и усталость. Руины. Пламя вечного огня. И рану, что в душе навек осталась, лечить подделками — не для меня!» Пустота в тетради здесь равна пустоте в опыте, который не был осмыслен. Важно, что автор не допускает компромисса с подделкой, и внутренняя честность ставится выше внешней гладкости.

Сходный механизм, но в иной тональности, работает в стихотворении «В объятиях бури». Буря показана как крайнее состояние, где испытание становится источником света: «Одним крылом плескалась там, в лазури, Другим купалась в дикой, гневной хмури». Просьба к ветрам звучит как согласие на высоту и тьму: «О ветры, поднимите, оторвите Прочь от земли!.. Несите ввысь, во тьму!..» И затем формулируется смысл поэтического удела: «Когда б не буря, я не знала б света!.. Когда б не буря, не удел поэта, Была бы жизнь моя пуста, глуха». В этом фрагменте стихотворения судьба поэта определена через пережитую встряску, без нее слово не рождается.

Контрастом к буре выступает камерная сцена «Возле фонтана», где счастье показано как краткое ночное мгновение: «И клокочет, и вскипает фонтан, Жемчуга в траву роняет фонтан». Рассвет гасит ночь, двое исчезают, и остается только благословение: «Скрылись двое, ни души в парке нет. Пусть же радость этой чистой любви Освещает их судьбу много лет». Здесь нам видна другая грань памяти. Она не удерживает мгновение силой, она бережно фиксирует его и отпускает.

Тема времени получает телесный знак в стихотворении «Морщинками меня не попрекай». Морщинка названа не поражением, а следом труда и прожитого: «Но знай: морщинка — что полоска в поле, Принесшая богатый урожай». Затем морщинки становятся символом преемственности («Морщинки — это песни и труды… То поколенья нового следы И память дедов, их судьбы извечной»). Личное старение переводится в историю рода, в память о поколениях, которые продолжают жить в лице.

Музыкальная тема возвращается в «Дыхании жизни», где показан процесс внутреннего восстановления: «Луна недвижная — в окне, Лучи — подобьем струн…» Потом звучит резкий поворот к жизни: «Душа, ликуй! Звени, мой саз! Жизнь, я опять твоя!» Поэтесса показывает, что память может быть не только тяготой, но и возвращением дыхания, восстановлением связи с миром.

Мотив труда и красоты получает продолжение в «На озере», где рукотворное пространство воспринимается как дар, созданный совместным усилием: «Вода здесь, как небо… А небо Синей, чем вода». Дальше природа принимает «драгоценный подарок Из дружеских рук», а гармония внешнего мира рождает слово («Рождается стихотворенье В глубинах души»). В «О вас пою, земляки» труд назван прямо и торжественно: «О вас пою, батыры, земляки, Трудящиеся руки золотые!» Поле осмыслено как светящееся, очищенное («Мне кажется, что взмахами ресниц Подметено светящееся поле»). Образ города строится через материнство: «И город мой средь шири полевой — Как взрослый сын в объятьях материнских». И наконец появляется портретная точность, где люди земли узнаются по внутренней твердости: «Какой-то доброй твердости печать, Какой-то отсвет в их глазах читали».

Мотив литературной памяти особенно заметен в стихах о Пушкине, где культурная преемственность показана через перевод и освоение, через вхождение текста в другой язык и другую судьбу. Зульфия говорит об этом прямо, без декоративных оборотов: «Ваши сказки, песни и поэмы Переводят на язык родной». И далее формулируется принцип, который поддерживает весь этот культурный диалог: «Тем-то гениальность и сильна, Что в одно связует времена». Итог звучит как признание не частного читателя, а целой традиции «Ваше, Пушкин, гордое бессмертье!..»

Тема дороги как формы памяти получает концептуальную ясность в «Поэме огня и дороги». Здесь след становится мерой жизни, а отсутствие следа равнозначно отсутствию смысла: «Без следов мир пустыннее всех пустынь: Ни борьбы, ни трудов, ни мечты миража…» При этом дорога не сводится к биографии, она может быть продолжена через мудрость, то есть через опыт, который переживает отдельного человека: «Но бывает, что мудрость, тропу торя, Через вечность протягивает ее».

Наконец, в эпизоде с Навои и Айбеком память культуры обретает образ живого присутствия, будто великие фигуры продолжают идти рядом. В одной короткой формуле соединяются карта, свет и имя, и это выглядит как поэтический эквивалент исторической памяти: «А нынче источает свет На карте имя Навои». Айбек показан как собеседник, который видит вперед и мыслит труд как условие полета («Чудесно соединены Полет фантазии и труд И новь с дыханьем старины»). Так, важна последняя связка, потому что она фиксирует авторскую установку, память не отменяет новизну, но и новизна не должна разрушать дыхание традиции.

Таким образом, сборник «Строки памяти» выстраивается как поэтическая система, где личная боль не замыкает человека, а направляет его к общему смыслу. Дорога становится моделью исторического времени, труд получает достоинство, а слово приобретает статус нравственного поступка. Память у Зульфии активна и требовательна, она заставляет говорить, сохранять след и отвечать за сказанное.

Тимур АЛИМОВ,

к.ф.н., преподаватель Ферганского государственного университета.